Венька подробно расспрашивал Баукина о его жене, о ребятишках, вслух жалел ребятишек, у которых родитель ни с того ни с сего вдруг занялся бандитским делом.

Вот так и проходили допросы. На допросе же Лазарь Баукин вдруг спросил Малышева, хорошо ли заживает у него рана на плече.

- Плохо, - ответил Венька. - Попортил ты мне, Лазарь Евтихьевич, плечо.

- Это еще ничего, - сказал Лазарь. - Это благодаря господа я только в плечо тебе угодил. Я ведь тебя насмерть мог ухлопать. У меня глаз ты знаешь какой? Как у ястреба. Почти что без промаха...

- Хвастается он, - заметил я, когда Венька рассказывал мне об этом.

- Это верно - немножечко хвастается, - улыбнулся Венька. - Но ему уже больше обороняться нечем. Вчера мне опять говорит: "Ты не верь докторам. От раны, ежли не шибко загнила, есть одно хорошее средство - брусничный лист. Только не сушеный, а живой, который сейчас в тайге под снегом. - И вздохнул: - Не попасть уж, видно, мне обратно в тайгу. Ни за что, однако..."

- Да, уж в тайгу ему, пожалуй, больше не попасть, - подтвердил я. Если на суде станет известно, что он тебе, как представителю власти, прострелил плечо, ему могут наверняка вышку дать...

- Могут, - огорчился Венька. - Но я нигде это в протоколах не пишу, что он в меня стрелял. И у нас об этом знают только ты и Коля Соловьев. А Коля не трепач...

- А я трепач?

- И ты не трепач, - успокоил меня Венька. - А Лазарь еще про многое не говорит. Если его по-настоящему расколоть, можно большое дело сделать...

Допрашивая Лазаря Баукина, Венька все время составлял историю его жизни. Он составлял ее, конечно, не столько из крайне скупых показаний самого Баукина, сколько из допросов других арестованных, сличал разные показания, сверял их с нашими агентурными сведениями и устраивал очные ставки.